Алексей Шорников (alexeyshornikov) wrote,
Алексей Шорников
alexeyshornikov

ГИБЕЛЬ БАГРЯНОГО ЗВЕРЯ. Глава 1-я, продолженiе...

Оригинал взят у dneprovskij в ГИБЕЛЬ БАГРЯНОГО ЗВЕРЯ. Глава 1-я, продолженiе...





Продолжаю, как и обещал, публикацию эсхатологической феерии Сергея Энгельгардта. Честно говоря, ожидал, что ваших отзывов на эту публикацию, дорогие друзья, будет больше... Ну, ничего не поделаешь: хотя в комментариях к анонсу произведения я увидел далеко не всех, от кого ждал откликов, но уже и ради тех людей, что ответили и высказали интерес к произведению, стоит продолжать долбить клавиатуру и набивать этот текст дальше...

Мы прервались на середине первой главы. Сегодня я выкладываю её оставшуюся часть - и, если хватит терпения, немного захвачу и вторую главу. Читаем дальше.

ГИБЕЛЬ БАГРЯНОГО ЗВЕРЯ



Эсхатологическая феерия Сергея ЭНГЕЛЬГАРДТА

Глава 1. Окончание.


...Гасли, закатывались, как глаза покойника, рубиновые кремлёвские звёзды, сыпали горячим пеплом на руины недостроенного Светлого Будущего...

И-и-и, в тишине забило: мерно, гулко, тревожно:

-Бом-м-м!!!
-Бом-м-м!!!
-Бом-м-м!!!... -

разнося древний благовест над Москвой. Часы на кремлёвской башне возвещали ПРИШЕДШЕЕ ВРЕМЯ.

Волков бесцельно заметался по колокольне: "Двенадцать часов!" - с последним ударом истекал срок предъявленного ультиматума...

"Сейчас они начнут штурм", - прошептал Георгий Давыдович, и в тот же миг вертолёты, взревев на форсаже двигателями, ударили залпом с тыла в ракетную батарею. Небо затрещало по шву, словно кто-то огромный, злой и невидимый разодрал на своей груди, как пьяный, рубаху перед дракой. Гнедой, пламенный смерч заржал, вздыбился огненной лошадью - жеребой смертью, рванулся вверх, и, треснувшись там, наверху, о притолоку поднебесья, с грохотом пал обратно на потрясённую землю.

Древняя колокольня Ивана Великого покачнулась, ушла у Волкова из-под ног, а затем воздух стал нестерпимо твёрдым, грубо отшвырнув его от оконного проёма. Последнее, что Волков услыхал, прежде, чем потерять сознание, был гневный гул много лет молчавшего колокола. Это Успенский гигант, сорванный силой чудовищного взрыва, с размаху ударился об стену.

...Сознание вернулось к нему сразу, словно зажмурившийся в голове человечек приоткрыл глаза, очнулся и повернул нечаянно выключенный рубильник. Волков лежал на спине целый, и, кажется, даже не раненный, но то, что он увидел, напугало его темнотой. Это была не бесформенная липкая темень, окружающая ослепшего человека; в неясном, дрожащем сумраке он отчётливо различил чёрный купол, странно сузивший его восприятие мiра, стиснувший жизненное пространство непробиваемой железной стеной. Его мысли с тупым непониманием тыкались в эту сферу, с недоумением стучали по ней, с отчаянием били в неё, как в колокол...

"Колокол!" - догадка ошеломила его обречённостью, накатываясь вместе с трепетным страхом животного, угодившего в западню, - колокол!!! На него рухнул колокол!!! И он лежит, заживо похороненный под его тысячепудовым колпаком, что стал неисходной тюрьмой, чугунной гробницей!...

Лоб покрывала испарина. Каждая клеточка тела заныла гнилым зубом, завибрировала в унисон с ужасом, охватившим сознание. От слезливой жалости к себе заломило под ногтями. Кожа покрылась противной сыпью, заколола тысячей вонзившихся игл, будто его связали и голым бросили в муравейник. Мозг сковала паника, залепила коростой асфальта; Волков почувствовал, что слипшиеся от пота волосы зашевелились: они, словно погребённая под этим асфальтом трава, с усилием протискивались сквозь него, дрожали каждым корнем и прорастали вверх.

Он вскочил на ноги и, преодолевая головокружение, возникшее то ли от страха, то ли от лёгкой контузии, лихорадочно огляделся. Хрипло выдохнул пересохшее горло - и сдуло стон с трясущихся губ. Звук его весело отразился от купола, и... вырвался на свободу...

За спиной Волкова треугольной овчинкой зияло небо и сияло Золотым Руном в оседающей пыли. Ему вдруг почудилось, что из синего треугольника на него зрит Всевидящее Око. Он оцепенел, опухая болезненной впечатлительностью. Шкодливая сила потянула пятки назад, надломила колени. Отрыгиваясь жутью, ёкнуло селезёнкой.

Окончательно потеряв душевное и физическое равновесие, Волков в отчаянии опёрся на костыли своего материалистического мiровоззрения, зашатался, но ощутив слабую поддержку под мышками, шагнул к пролому.

Пробоина, образовавшаяся при ударе, была невелика: метра полтора в высоту и около метра вширь. Через неё можно было выбраться. У "тюрьмы" не было двери!...

Протиснувшись в пролом, Волков сразу же обнаружил и её, "дверь" - осколок колокола торчал из крикливого полковника, страшно разрубив его надвое... Волкова замутило: разноцветные колёся закружились по колокольне, захрипели с присвистом, заскоморошились. Затем одно, зелёное и нахальное, запрыгало вприсядку, как солист краснознамённого ансамбля песни и пляски; стало походить на большой рот, вымазанный зелёнкой, пронзительно выводящий звук "О-о-о!..."; распылилось противным кошачьим глазом и наконец, устав выкабениваться, сплелось с другими в олимпийскую символику.

Пересиливая тошноту, Георгий Давыдович добрёл до окна. Голова кружилась. Ему казалось, что после взрыва прошло не меньше часа, но присмотревшись, он с удивлением обнаружил, что вертолёты улетели лишь до Дома-на-Набережной и разворачивались над "Ударником"; по крыше Грановитой Палаты всё также метались кремлёвские курсанты; а группа военных и штатских успела пробежать всего метров двести, оставляя за собой убитых и раненных.

Он взглянул туда, где раньше стояла ракетная батарея - на её месте дымилась развороченная яма...

На площади валялись убитые, живописно разбросанные смертью, как на батальном полотне эпохизастойного реализма. Они походили на опрокинутых оловянных солдатиков, и Волкову чудилось, что чья-то рука - нового Наполеона, Тухачевского, Чень-Бо-Да или Кадафи - а, может, просто заурядного вояки, до сей поры грустно вылавливавшего в жидком солдатском супе лавровые листья от славы чужих полководческих венков, угрюмого поборника штабных песочных игр, - расставит их в новые цепи, в каре, фаланги, "свиньёй", квадратно-гнездовым способом - и они опять пойдут в бой, выдерживая равнение на трибуну, к неведомым им победам, стойкими и свежеокрашенными настольными героями.

Волкову вспомнилось далёкое детство, предвоенные годы, московский двор в пропылённой зелени и деревянный, вкопанный за сараями стол - плацдарм ребячьих игр, изрубленный яростью их отцов-доминошников. Он ясно воссоздал в памяти этот стол и своих заветных солдатиков, идущих по нему в атаку на непобедимую во дворе оловянную армию соседа Вовки с третьего этажа.

Ах, какой же тогда был бой! Сколько лет прошло, воды утекло - а ведь всё помнил, и даже цифру потерь на своём левом фланге. Он выиграл тогда этот бой! Остался с одним оловянным горнистом, но победил, отплевавшись из трубочки горохом до одури...

Волков оторвался от захлестнувшего воспоминания, но оно продолжало тянуться за ним детской слизью, словно приклеившись к пальцам. Он стряхивал его, и машинально считал потери на площади - как тогда своих оловянных солдатиков.

"Сорок убитых! Сорок? Ерунда! За горящий в воротах танк, преградивший путь к наступлению - значит, удача?" - он попытался ободряюще улыбнуться самому себе, натягивая на лицо улыбку. Так в одиночестве натягивают носок на голую озябшую ногу - не для других, приличия ради - от холода. Волков попробовал согреться этой вымученной гримасой, прикладывал усилие, но перестарался, перетянул и ощутил, как что-то расползается. Улыбка вышла неприличной дырой, засветилась розовой пяткой. Её невозможно было поджать, скрыть выпирающее, не содрав с трудом натянутого и хоть как-то греющего. Волков оскалился от этой блаженной глупости, сосредоточился на кипевшем под ним бое, с ухмылкой находя мелкие приятные детали в этом сумбуре неприятных обстоятельств.

Неожиданно танк перестал кружиться по площади, въехал на газон, и, лязгая гусенницами, пополз по косогору в Тайницкий сад, ломая на своём пути стройные голубые ели.

Волкова захлестнула дикая ярость.

- Ты что же делаешь, сволочь?!! - заорал сверху Георгий Давыдович на всю Ивановскую, невольно ошалев от истошного звука собственного голоса.

Из глаз закапали слёзы: вид танка, ломающего голубые ёлки - этот гордый символ партийно-правительственного озеленения - был невыносим. Волкову померещилось, что он уснул на Съезде, и вот-вот бурные, продолжительные аплодисменты разбудят его, спасут от кошмара. Он крепко ущипнул себя за щёку и прислушался: щека заболела, аплодисменты отсутствовали, а штурм Кремля всё усиливался.

Перебегая от одного окна к другому, Волков наблюдал, как кремлёвские стены окутались сизым пороховым дымом. Со всех сторон трещали выстрелы, стрекотали пулемётные очереди, гулко ухали ручные гранаты, всхлипывали миномёты. На взорванном мосту, соединявшем Троицкую башню с Кутафьей, чадил подожжённый бронетранспортёр. По Александровскому саду, прячась за деревьями, наступали мотострелки.

Волков заметил, что среди военных то и дело стали появляться гражданские лица без формы, подхватывающие автоматы убитых солдат - и присоединялись к штурму.

Бой разгорался. По крыше Арсенала заскакали десантники, непонятно как взобравшиеся по кремлёвской стене. Они стали швырять гранаты во внутренний двор училища им. Верховного Совета РСФСР, но залегли, попав под шквальный огонь с угловой Собакиной башни.

Георгий Давыдович перебежал к восточному окну. Пехота, скопившись внутри ГУМа, пыталась короткими перебежками достичь храма Василия Блаженного, из которого убийственно пощёлкивала винтовка одинокого снайпера. Пулемёты, установленные на Никольской и Спасской башнях, не давали атакующим возможности приблизиться к стенам. Бронзовый Минин на постаменте, взмахивая рукой, торопил штурм. Князь Пожарский сидел, с презрением отвернувшись, будто говоря: "Брось, Козьма, не суетись! Без тебя управятся. Ты гляди!" - из-за Исторического музея, словно на параде, выползали танки восставших.

Шальные пули стали долетать до колокольни и рассерженными шмелями зажужжали в воздухе, цокая и отскакивая от стен, с треньканьем попадая в колокола. Оставаться здесь становилось опасно. Волков величаво, как полководец, ещё раз окинул панораму развернувшегося перед ним сражения,где около десяти тысяч оставшихся верными Партии военных всех рангов и родов войск, милиции, сотрудников КГБ, работников аппарата ЦК и МК вели бой, отстаивая своё "нерушимое право" управлять страной с трёхсотмилионным населением.

Он посмотрел на здание Совета Министров: над его куполом продолжал реять красный флаг. Волкова охватило необычайное волнение, захотелось запеть, обязательно хором, что-то революционное - то ли, "Варшавянку", то ли "Вы жертвою пали в борьбе роковой..." - но он не знал слов. На него нахлынул неведомый прежде атавизм революционных чувств, пафос героических свершений стал распирать грудь.

- Мы отстоим нашу совецкую власть! - как с высокой трибуны, торжественно вслух произнёс он, забыв на минуту, что стоит в одиночестве на вершине колокольни, а вокруг кипит сражение...

Пули стучали всё чаще. Надо было уходить. Он засуетился, и, пригнувшись, побежал к лестнице, ведущей вниз, на ходу отбросив ногой пограничную фуражку. Почему-то, пришёл на ум лозунг-предупреждение, часто вывешиваемый на пограничных заставах: "ВНИМАНИЕ! ГРАНИЦА РЯДОМ!" Эта банальная фраза, некстати всплывшая в сознании, отодвинула все остальные мысли, и пока он, цепляясь рукою о стену, бежал вниз с колокольни по лестнице, каждый шаг назойливо сопровождал его тихим нашептыванием: "Граница рядом. Граница рядом. Граница рядом..."


Глава 2

-...И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить Имя Его и жилище Его и живущих на небе. И дано ему было вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком, и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не записаны в Книге Жизни... - монотонно, громко и торжественно читала по Библии "Откровение Иоанна Богослова" красивая седая женщина.

- Про Ленина это, про Ленина, - раздался рядом чей-то шёпот прозрения.

Надежда встрепенулась, на минуту отвлеклась и обвела толпу глазами. Она стояла вместе с другими женщинами в маленькой одноглавой Ризоположенской церкви, приютившейся на Соборной площади, между Грановитой палатой и величавым Успенским собором, и неумело молилась. На ходу подхватывая услышанные молитвы, , произносимые хором нестройных голосов, она неловко крестилась, путалась, осеняя себя крестом то слева направо, то левой рукой, а то вдруг двумя перстами и снизу - а затем опять щепотью.

Но большинство стоящих с ней в храме, молодых и старых женщин, девушек, подростков, как она, и совсем ещё детей, молились сегодня впервые в жизни. Почти никто из здесь стоящих прежде не верил, и не задумывался о Нём. Почти никто из здесь стоящих не носил креста - а если и носил, то с брилиантиками, как дорогое ювелирное украшение, подаренное близкими на Восьмое марта или Первое мая. Почти никто из здесь стоящих не имел в доме иконы - а если кто и имел, то в золотых окладах с жемчугом, доставшиеся из разграбленных храмов и вывешиваемые в ряд в ростинных у камина на государственных дачах, как престижное древнерусское искусство. Почти никто не хранил в доме Библии - а если кто и хранил, то юбилейную, изданную за границей к Тысячелетию крещения Руси, которую их высокопоставленные отцы и мужья доставали по блату в качестве оригинального иностранного сувенира в Совете по делам религий - не для священного чтения, а потакая возникшей моде.

Сейчас же эти женщины, объединённые общим страхом за внезапно разверзшуюся судьбу, в ужасе за своих мужей и отцов, что в эти минуты на кремлёвских стенах бились в ярости и гневе, защищая не их жизни, но власть свою, - молились... молились Тому, в Кого недосуг было верить прежде, в беззаботной, сытой и счастливой жизни, о Ком никогда не вспоминали в том земном раю, который создали для них их мужья и отцы, строя этот рай по партийной должности, "для народа".

Они впервые молились в церкви. Да и не Храм это был уже давно - выставка; а службу они творили без священника, не по церковным канонам, а по общему наитию, напоминая собой то ли первых новокрещенных язычников, ещё вчера поклонявшихся идолам, то ли диких каннибаллов, ещё вчера пожиравших человеческое мясо своих соплеменников и обращённых только что в Веру.

Да и в Кого веровали они, сбившись под сводами прежнего Храма, нескладно бормоча молитвы, испуганно скользя глазами по святым древним иконам,превращённым в музейные экспонаты?Не собрал ли их вместе животный страх? Не поддались ли они привычному совецкому чувству стадного коллективизма, любопытству испробовать "ритуал во спасение" - на всякий случай?...

Нет. Вера постепенно наполняла их души, посрамляя диавола. К одним она нисходила внезапно, вместе с раскаянием, пронзая сердце, уверовавшее во Спасителя. Другие обретали Веру через открывшееся их удивлённому разуму прозрение судьбы своей и судьбы Москвы-Вавилона в грянувшем для них предречении.

"...-И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнцам, и говорил, как дракон.

Он действует перед ним со всею властию первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю, у кого смертельная рана исцелена..." - разносился голос над церковными сводами; в сумерке дрожит пламя свечей, неизвестно где найденных в осаждённом Кремле; приглушённо мерцают узорные серебряные оклады, - "...И чудесами он обольщает живущих на земле, чтобы они сделали образ Зверя, который имеет рану от меча и жив", - продолжается чтение.

Маленькая семилетняя девочка по указке матери протискивается сквозь толпу и робко ставит свечку к древней резной деревянной иконе, стоящей не в иконостасе,а сбоку, в экспозиции выставки русской деревянной скульптуры. На иконе - святой преподобный Зосима и святой преподобный Савватий Соловецкий на фоне Соловецкого монастыря. Они стоят, воздев руки, и кажется, будто призывают: "Молитесь не за собственное здравие в этот, роковой для вас, час - молитесь за упокой тех праведных душ, что приняли мученическую смерть в нашей святой обители, превращённой когда-то красными дьяволятами в узилище, в ад на земле. Вспомните об узниках, будто и вы были в узах. Молитесь!"

" - ...И дано ему было вложить дух в образ Зверя... - звучит над толпой, - чтобы образ Зверя и говорил, и действовал так, чтоб убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу Зверя".

- Сталин... Сталин... - шепчутся с удивлением, узнавая, молящиеся.

Надежда не понимает, почему Сталин, душа цепенеет, но заставляет ещё внимательнее вслушиваться в чтение.

"...- и он сделает то, что всем - малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам - положено будет начертание на правую руку или на чело их...

Вокруг Надежды толпа колышится, многие оглядываются на неё, с ужасом перешёптываются. Она вздрагивает, и невольно, с недоумением, смотрит на свою ладонь.

"-...И что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя Зверя, или число имени его", - разносится голос.

- Это мы, мы! Прости, Господи! Пощади! - забилась в истошном крике какая-то немолодая женнщина в модном английском костюме, и расталкивая с плачем людей, пала на колени перед иконами.

Толпа загудела, зашепталась, в разные стороны разнеслось передаваемое из уст в уста знакомое всем имя. Надежда тоже узнала её и растерялась. Эта женщина была членом Политбюро, она часто видела её по телевизору, гордую и элегантную, властную и самоуверенную, сидящую в президиумах рядом с её отцом, устраивающую пресс-конференции для западных журналистов, провожаемую и встречаемую во Внуковском аэропорту членами правительства. С ужасом смотрела Надежда, как она в угнетённом величии билась в беззвучном плаче перед иконой Святой Троицы, сдерживая вырывающиеся рыдания остатками прежней властной гордости.

"-...Здесь мудрость, - слова читающего наполнились силой, - кто имеет ум, тот сочти число Зверя, ибо это число человеческое, - голос женщины перешёл на крик, - число его ШЕСТЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ!...

От этого странного рокового числа по телу Надежды пробежала мелкая дрожь. Она сосредоточилась, сделала попытку разобратьсмя в охватившем её страхе перед неподвластной её разуму неизбежностью, перед тайной этьой цифры,в которую не может пробиться её юный ум, как не могли в эту тайну до неё проникнуть молодые и старые, легкомысленные и мудрые. Она всегда оставалась той тайной, ответ на которую лежит на виду, на поверхности, произнесён вслух, но остаётся недоступен человеческому пониманию.

В храме запричитали навзрыд. Завыли женщины, а за ними заплакали дети. Теперь молились Ризе Богоматери, охраняющей от нашествия врагов, ставили свечи перед иконой Положения Ризы в последней надежде найти у неё защиту.

Но не враги были под кремлёвскими стенами - Всадники... Всадники Апокалипсиса, закованные в железные панцири...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ..

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments