Алексей Шорников (alexeyshornikov) wrote,
Алексей Шорников
alexeyshornikov

Лекция А.Б. Зубова, прочитанная Шведском институте международных отношений

Оригинал взят у russia_xx в Лекция А.Б. Зубова, прочитанная Шведском институте международных отношений
Лицом к лицу с прошлым: Переосмысление истории советского времени в современной России.
(выступление в Стокгольме 8 сентября 2011 г.)
 
В России только что отметили двадцатилетие конца коммунистической диктатуры, вернее, - не отметили. 22 августа 1991 г. было утверждено восстановление исторического трехцветного флага России, запрещенного большевиками в 1917 году, 23 августа прекращена деятельность ЦК КПСС, а его здания на Старой площади в Москве опечатаны. Тогда, двадцать лет назад, в России, безусловно, произошла антитоталитарная, антикоммунистическая революция. Но сегодня, двадцать лет спустя, в официальных выступлениях о победе этой революции говорят стыдливо и с оттенком сожаления. Да и вообще мало говорят. У могилы первого президента России Бориса Ельцина, бывшего в августе 1991 г.  вождем революции, на этот раз даже не выставили почетного воинского караула, то есть не оказали той чести, которую всегда оказывали ему в былые, неюбилейные годы. В официальных речах скорее можно было заметить нотки солидарности с лидерами ГКЧП – Янаевым, Пуго, Крючковым. О провале их попытки спасти СССР открыто сожалели. О демонстрациях в те дни сотен тысяч людей в поддержку демократии и против «путчистов» вспоминали только постаревшие на двадцать лет участники тех демонстраций, но отнюдь не нынешние правители.
Тогда, двадцать лет назад, был восстановлен не только старый русский национальный флаг. Общество жило тогда надеждой на восстановление Российского государства. Мало кто понимал, как это можно сделать, но в умах очень многих сопрягались две простые идеи – Россия должна вернуться в свою тысячелетнюю историю и занять подобающее ей место среди демократических государств Запада с рыночной экономикой. В начале ХХ века Россия была и органически, и юридически соединена со всей своей предшествующей историей и, пусть с рядом оговорок, являлась неотторжимой частью Европы. Тогда она имела государственные формы дуалистической монархии, типологически сходные  с государственными формами большинства европейских государств, и европейски образованный ведущий слой, на равных общавшийся с элитами западноевропейских обществ. То, что было в 1916 г. очень многие надеялись восстановить в 1991, через три четверти века. Отсюда и энтузиазм в возвращении старых названий улиц и городов, и снос одиозных памятников Дзержинскому и Калинину и колоссальный рост симпатий к религии, к Церкви – единственному институту, пережившему, как казалось, советское лихолетье.
Впрочем, эти чувства испытывала, с разной степенью интенсивности, примерно половина русских. Вторая половина, также с разной степенью интенсивности, испытывала чувство страха, смятения, ужаса от происходившего. Те, кто служили прежде тоталитарному коммунистическому режиму, теперь опасались за свою судьбу. Одни паковали чемоданы и готовились бежать из России, другие отправлялись в управления КГБ и просили уничтожить документы, говорившие об их сотрудничестве с этой организацией. Но много больше людей были смущены самим фактом переворота ценностей. То, что вчера еще считалось хорошим и заслуживавшим похвалы, теперь стало постыдным и даже преступным. И речь шла не об одном дне, не об одном годе, а о семи с половиной десятилетиях. Речь шла не только о людях в расцвете сил, но и о стариках-ветеранах, и об умерших отцах, а то и дедах. В конце 1991 г. Россия встала лицом к лицу со своей историей. Прошлое требовало нравственной оценки, а нынешнее – своего соотношения с нравственной оценкой прошлого.
Уйти от такого позиционирования практически было невозможно. Периодическая печать и множество книг, телевиденье и радио обрушили на людей мощный поток исторической информации. Вскоре началась «архивная революция» – публикации ранее секретных документов советского времени. Во дни августовской революции 1991 г. в Москве проходил Первый конгресс соотечественников – потомки русских эмигрантов встретились и друг с другом и, что самое важное – с русскими из России, предлагая им совершенно иное виденье и истории, и событий дня. Подобные встречи множились с каждым годом.
 Общество разделилось практически на две равные части – тех, кто желал покончить с советчиной, и тех, кто желал сохранить и восстановить по возможности положительный образ «нашей недавней истории». Эти две половины столкнулись лоб в лоб осенью 1993 г. Президент Ельцин олицетворял собой восстанавливающуюся Россию, Верховный Совет, возглавляемый Руцким и Хасбулатовым, – советское государство. Победил Президент. Эта, новая победа октября 1993 г. в символической сфере отобразилась в упразднении советского герба и в восстановлении российского двуглавого орла с инсигниями императорской власти, в ликвидации советов и восстановлении Государственной думы и областных дум, в принятии новой, очень близкой к Основным законам 1906 г., конституции, в новом витке топонимической реконструкции.
Но к весне  1994 г. порыв был исчерпан. Общество переживало очень трудное время. Нищета большинства граждан России стала ужасающей, от политики люди большей частью обратились к простому выживанию, но в то же время многие люди из окружения Президента и из новой демократической элиты, умело конвертируя политическую власть в деньги, в эти годы создавали баснословные состояния. Имущественное расслоение и возмущение корыстной властью легко использовали коммунисты для упрочения своей политической базы. Думские выборы 12 декабря 1993 г. партия власти «Выбор России» проиграла, получив только 15,5 процентов голосов по партийным спискам. Приближающиеся выборы 1995 г. реально грозили Президенту Ельцину и «демократам» потерей власти, и Президент поспешил в апреле 1994 г. заключить с коммунистическими и околокоммунистическими силами пакт о национальном согласии, отказавшись от дальнейшей декоммунизации русского общества.  День 7 ноября из главного коммунистического праздника «Октябрьской революции» превратился в «День согласия и примирения». В своей риторике Президент Ельцин оставался принципиальным антикоммунистом и не раз просил прощение за то, что был крупным партийным функционером в советское время, но от новых активных действий по декоммунизации воздерживался, боясь коммунистического реванша, сознавая, должно быть, что у коммунистов есть в чем помимо идеологии упрекнуть и самого Президента и его властное окружение.
Захоронение в июле 1998 г. останков последнего Российского Императора и членов его семьи, убитых большевиками в июле 1918 г. в Екатеринбурге, стало последним значимым публичным актом Президента Ельцина, связанным с декоммунизацией. Вскоре он покинул свой пост.
Новый Президент России Владимир Путин по своим миропредставлениям весьма отличался от предшественника. Старший офицер советского КГБ, он и по происхождению и по убеждениям принадлежал к коммунофильской части русского общества. Никаких покаянных чувств за свое прошлое он никогда не демонстрировал. Гибель СССР Путин считал «крупнейшей геополитической катастрофой ХХ века», а саму Российскую Федерацию - «сохраненной под иным названием частью СССР». В символической сфере его утверждение во власти ознаменовалось восстановлением слегка перелицованного советского гимна – «Союз нерушимый республик свободных…», замененного еще в 1990 г. «Патриотической песнью» Михаила Глинки, возвращением на старое место, у парадного входа в печально известное здание на Лубянке, мемориальной доски Андропову – руководителю этого ведомства в годы Брежнева и покровителю Путина (снята в 1991 г.), а также к восстановлению всероссийского празднования юбилеев ВЧК-НКВД-КГБ-ФСБ.
Однако намного существенней символической составляющей стала фактическая рекоммунизация общественного сознания. Речь не идет об усилении влияния Коммунистической партии. Такое усиление если и есть, то незначительно. Речь об ином. Суть коммунистического, как и любого иного тоталитарного миропорядка в полном презрении к свободе, достоинству и самой личности человека, в убеждении, что человек – не цель, а средство для реализации тех или иных «великих» целей, объект властной манипуляции, а не субъект политического процесса. И вот результат: дореволюционная история вновь забылась, утратила свою актуальность. Мысль о том, что задача антикоммунистической революции в восстановлении докоммунистического государства, так ясно артикулированная в 1991-93 гг., теперь стала уделом маргинальных групп. Да и сами события августа 1991 г. всё больше стали восприниматься не как революция, а как непонятный политический инцидент, возможно, хорошо срежиссированный заговор иностранных спецслужб, имевший не положительные, а глубоко отрицательные последствия – распад страны, обнищание людей, утрату влияния в мире, деградацию хозяйственной и интеллектуальной жизни.
Естественной альтернативой этому негативному образу России, «в которой мы живем», стала советская страна «бескрайняя, сильная и счастливая», «которую мы потеряли в 1991». Это, конечно, не реальный СССР, а лубок, созданный в 2000 –е гг. из советских фильмов «о главном», из рассказов стариков внукам о своей молодости, из песен типа «Широка страна моя родная» и из памятных дат советского времени, широко празднуемых ныне – победа в Великой Отечественной войне, первый полет человека в космос и т.п. Такой интерпретации советского прошлого вторят и многочисленные учебники истории для школы и университетов, в которых советское время описывается как вполне нормальное и даже, в целом, весьма хорошее, с отдельными, почти неизбежными, «эксцессами ускоренной модернизации», «не проведя которую мы не победили бы в Великой Отечественной войне».
Множество по настоящему хороших публикаций по отечественной истории ХХ века – исследований, мемуаров, дневников, документов, осуществленных за последние два десятилетия, - которые ясно рисуют трагедию человека в коммунистическом советском государстве, остаются достоянием очень узкого круга интересующейся публики. Большинство же довольствуется этим, отчасти стихийным, а отчасти и направляемым сверху советским ресентимантом.
Российская культура общественного сознания за двадцать лет очевидно доказала то, что хорошо известно из культуры сельского хозяйства – если не вести трудоемкую, каждодневную  борьбу с сорняками, они вытесняют полезные растения и губят их. У нас же не только не ведут борьбу с плевелами большевицкого тоталитаризма, но еще и охраняют их семена и разбрасывают их вновь и вновь в душах человеческих. Как иначе можно назвать сохранение тысяч статуй Ленина, Кирова, Дзержинского, Калинина, Горького, десятков тысяч примеров вызывающе советской топонимики от Ленинградской области до улицы Парижской коммуны в Юрьеве Польском, продолжающееся пребывание трупа Ленина в Мавзолее на Красной площади или восстановление имени Сталина в оформлении станции Московского метрополитена?
Коммунистический ресентимент, между тем, вовсе не безобиден. Это далеко не только самозащита от прошлого стареющих функционеров КПСС, Комсомола и КГБ, отдавших свои лучшие годы служению преступному режиму. Коммунистический ресентимент безнадежно отбрасывает русское общество от демократии, цивилизованной экономики, от сообщества европейских государств и, даже, от собственной истории и культуры, в которой борьба за человеческое достоинство (в христианской ли форме или в форме светского гуманизма) не прекращалась никогда. Одно дело, если знаковыми фигурами в русском обществе становятся поэт Александр Пушкин, митрополит-мученик Филипп Колычов, отдавший всего себя служению России генерал Антон Деникин или призывавший «жить не по лжи» Александр Солженицын, и совсем иное, если приоритет в общественном сознании отдается царю Ивану Грозному, генсеку Иосифу Сталину, жестокому маршалу Жукову или темному проходимцу Григорию Распутину. Человек всегда становится схож с тем, кому он искренно молится.
В 1950 –е годы немецкие политические мыслители (Герман Хеймпель, Теодор Адорно) были озабочены утратой интереса к недавней истории в Западной Германии. Утрату интереса к истории они полагали защитной реакцией немецкого общества, больного былым сотрудничеством с нацизмом, а тогда принуждаемого оккупационными державами к денацификации. В России ныне к декоммунизации никого не принуждают, и потому больное былым сотрудничеством с коммунизмом общество позиционировало себя к истории иначе. Оно не столько стремится забыть прошлое, сколько стилизовать и оправдать его, чтобы оправдать и расцветить выбор своих отцов и своей собственной молодости (не забудем, например, что ленинградский школьник Володя Путин в 1969 г. вполне добровольно желал стать сотрудником КГБ).
Отсюда – жаркий спор вокруг ключевых моментов русской истории советского периода. Этот спор ведется не только в академических аудиториях, но и на подмостках телевизионных ток-шоу, в Интернете и многочисленных периодических изданиях самого широкого профиля, в бесчисленных и хорошо раскупаемых популярных книгах, и даже в законодательных учреждениях и судах.
Не забвение прошлого, а спор о прошлом отличает современное русское общество. Но спор этот носит не столько познавательный характер, сколько характер психологической компенсации. И если коммунистические функционеры и их потомки (чего стоят апологетические к предкам книги о Берии и Молотове, написанные сыном первого и внуком второго) пытаются оправдаться историей, то жертвы тоталитарной диктатуры и их потомки – укрепить и поддержать себя историей, совершенно иначе рассказанной и интерпретируемой. Даже из бесед со студентами, не говоря уже о людях старшего поколения, почти безошибочно можно угадать по их отношению к истории, какова была судьба семей в советское время – были ли их отцы, деды и прадеды жертвами коммунистического режима, или функционерами, или сначала функционерами, а потом жертвами. Все три варианта довольно четко отпечатываются в отношении к прошлому потомков того или иного наследия семейной памяти и, даже, родового подсознания.
Потомки жертв почти всегда осуждают коммунистический режим и желают восстановления исторической России, в которой их предки жили достойно и безопасно, хотя они нередко и сомневаются в возможности осуществления такого восстановления прошлого. Потомки функционеров склонны обелять коммунистический режим, оправдывать его, видеть в нём не столько плохое, сколько хорошее. Восстановление исторической России их совершенно не интересует, более того, оно им отвратительно. Советский период, когда заправляли их отцы и деды, а они сами выбирали жизненный путь, потомки функционеров полагают лучшим этапом непрерывной русской истории. Советское для них - это лучшая часть русского и они надеются продолжить его сегодня. Именно они властвуют в сегодняшней России. Потомки коммунистических активистов, погибших  в сталинских чистках 1930-40-х годов, склонны оправдывать революцию 1917 г. и деятельность советской власти в 1920-е годы, когда проявили себя их предки, но решительно осуждают сталинскую диктатуру и всё последовавшее за ней время. Историческая Россия их также мало интересует, но они, в отличие от вторых, очень опасаются возрождения сталинского духа в сегодняшней России.
Главным историческим узлом для современного русского общества стала Вторая Мировая война. Это объяснимо многими причинами. Недавно академик Юрий Пивоваров предположил, что именно эта война положила начало так называемому «Коммунистическому режиму II», который, несмотря на то, что назван на археологический манер, в главных своих аспектах существует в России и по сей день[1]. Война важна для режима, и для общества, под ним существующего, как их начальный момент. Очень возможно, что это так: потомки советских функционеров, ныне правящие в России, это, как правило, дети и внуки тех, кто благополучно избежал репрессий 1930-х гг. или вошел во власть во время и после войны.
Но война 1941-45 гг. значима не только для нынешнего властного слоя. История Второй Мировой войны - всё ещё живая история для большинства русских людей. Живы ее участники, хотя их становится всё меньше, живы их дети, составляющие ведущую возрастную когорту сегодняшней России (люди 1940-х – 1960-х годов рождения). Война такого масштаба – экстраординарное историческое событие, и ее участники, даже рядовые солдаты, ощущали себя на фронте не столько жертвами, сколько вершителями истории. Это вселяло в них чувство собственного достоинства, это и делает страшные военные воспоминания дорогим сокровищем, передаваемым детям, а фронтовую дружбу – особой дружбой. К тому же война охватила всё русское общество, вошла в каждый дом. В советский период русской истории подобных по субъективной вовлеченности и массовости явлений, после Гражданской войны, пожалуй, не было. Репрессии советского времени при всей их массовости пока воспринимаются как личное, и для многих даже чем-то постыдное, семейное горе. Немногие видят в них героику противостояния тоталитарной власти, скорее – личную неудачу. Гражданская же война из-за смены поколений и впечатлений Второй Мировой войны ушла из активного родового сознания как раз после 1945 г. Причем ушла не только в СССР, где приветствовалась, понятно, исключительно «красная» составляющая «Гражданки», но и в эмиграции, где ценилась ее «белая» составляющая.
Ныне именно заинтересованное отношение ко Второй Мировой войне выражается в России активно и повсеместно, причем, не только на официальном уровне, но и в индивидуальном поведенческом выборе. На бесчисленном количестве автомобилей появились в 2010 г. надписи «Спасибо деду за Победу», а георгиевские ленточки, знак солдатского ордена «Славы» (заимствованный у царского ордена Св.Георгия Победоносца) не только привязывают к автомобильным антеннам - девушки украшают ими свои сумочки и вплетают в волосы. Память войны остается святой памятью для очень многих не только ветеранов, но и их внуков.
Однако дальше идет глубокий водораздел оценок. Как понимать войну – как великую трагедию, участвовать в которой пришлось русскому народу из-за бездарности и бесчеловечности коммунистического режима, возглавлявшегося тогда Иосифом Сталиным, или как триумф спаянных воедино любовью к отечеству народа и государства.
Первая трактовка говорит об авантюрной внешней политике Сталина, приведшей к началу войны 1 сентября 1939 г.,  об уничтожении большевицким руководством лучших людей России, в том числе и военных, что привело к общей деморализации общества, массовому коллаборационизму и ужасным поражениям 1941-42 гг., о бездарном руководстве военными действиями, результатом чего стали неоправданно высокие потери, как среди военнослужащих, так и среди мирного населения, и, наконец, о том, что Сталин «украл победу», восстановив в России и установив в восточной половине Европы тоталитарный репрессивный коммунистический режим. Такая война, при всем героизме воинов и таланте некоторых полководцев есть обличение коммунистического режима.
Вторая трактовка говорит о самозащите СССР в 1939 году, о единодушном порыве народа встать на защиту отечества в 1941, о блестящих победах талантливых генералов, в первую очередь Жукова, об освобождении Красной Армией народов от фашизма, и о создании в результате победы советской сверхдержавы, контролировавшей треть земной суши и определявшей судьбы всего земного шара.  Так понимаемая война есть оправдание и всей предшествовавшей советской истории – коллективизации, массового террора, и вождей военного и послевоенного времени – Сталина, Молотова, Жукова, Берии. Первый подход характерен для первой и третьей групп русского общества, второй – для потомков функционеров, и именно он ныне является официальным, хотя и оспариваемым принципом.
Спор в сегодняшнем российском обществе идет не о том, значима ли война 1939-45 гг. сегодня, а о том, в какой своей субстанции она значима – как война-трагедия или как война-триумф. Формула «для народа – трагедия, для большевицкого руководства – триумф» устраивает далеко не всех. Для тех, кто желает оправдать свое коммунистическое прошлое, большевицко-энкавэдэшный выбор своих отцов, «народ и партия», как на советском лозунге, должны оставаться едиными и при интерпретации Второй Мировой войны. Для других же они всё больше разделяются, а победа превращается в «победу со слезами на глазах». Именно так говорят о войне и победе настоящие боевые ветераны от Александра Солженицына и Льва Копелева, до Леонида Андреева[2] и Николая Никулина[3].
Второй важной, только надвигающейся темой становится в России коллективизация крестьянства и голодомор 1932-33 гг. Тему эту несколько лет назад подняла Украина, объявив ее «геноцидом украинского народа», осуществленным большевиками. Примечательно, что администрация Президента Путина первоначально яростно обрушилась на тему голодомора. Официальные историки писали в учебниках и статьях, что цифры гибели людей преувеличены и сам голодомор был не результатом государственной политики большевиков, а трагическим стечением объективных природных обстоятельств. Публикация документов, в первую очередь архивов Украины, не оставила и малейших сомнений в рукотворном характере голодомора. Тогда, постепенно, акцент стал смещаться с отрицания самого факта организованного уничтожения людей, на утверждение, совершенно справедливое, что голодомор был организован не только на Украине, но и во многих иных районах СССР – на Нижней Волге, Кубани, в Казахстане, в долине Сырдарьи и т.д. Подчеркивалось, что голодомор был не геноцидом какого-то этноса, но ответом коммунистов на нежелание крестьян богатых сельскохозяйственных областей идти в колхозы. Украина пострадала больше иных районов СССР потому, что была самой богатой аграрной частью страны, а не потому, что коммунисты особенно ненавидели именно свободолюбивых украинцев. Администрация украинского Президента Виктора Ющенко вполне согласилась с такой интерпретацией. Впрочем, в установлении дня памяти жертв голодомора Россия за Украиной пока не пошла. Политическая элита РФ с трудом соглашается с признанием этой трагедии гибели крупнейшего российского сословия – крестьянства. И это понятно. Коллективизация и голодомор делают врагами коммунистического режима потомков 4/5 населения СССР. В свое время выжившие дети крестьян старались скрыть своё прошлое и забыть погибших отцов, чтобы не разделить их судьбу. Дискуссия о сути коллективизации и голодомора восстанавливает историческую память и соответствующим образом позиционирует потомков крестьян относительно советского прошлого. Этот процесс далеко зашел на Украине, но в России он только начинается и припоминание прошлого идет еще очень тяжело в РФ, наталкиваясь на явное сопротивление и центральных и местных властей.
В начале 2009 г. стремление нынешней российской власти навязать русскому обществу свое безальтернативное виденье советского периода отечественной истории достигло апогея. Министр по чрезвычайным ситуациям Сергей Шойгу, один из лидеров правительственной партии «Единая Россия» предложил принять закон, грозящий уголовным преследованием за «неправильные» высказывания о Второй Мировой войне и роли в ней СССР. Весной 2009 г. в Государственную Думу были внесены два законопроекта, соответствующего содержания. В мае 2009 г. Президент Дмитрий Медведев издал указ о создании при Президенте РФ комиссии «по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России». Однако тут же начался и откат. Гражданское и научное сообщество проявило крайнее возмущение в связи с этими планами. Законопроекты были положены под сукно, а Комиссия после двух заседаний, не приняв никаких решений, перестала собираться.
Напротив, в сентябре 2010 г. известный либеральный деятель Михаил Федотов  был назначен председателем Совета по развитию гражданского общества при Президенте России, и почти сразу же он создал в этом Совете рабочую группу по «Национальному примирению и увековечивании памяти жертв репрессий». Летом 2011 г. эта рабочая группа была переформирована и получила более однозначное и вразумительное название: «Рабочая группа по вопросу увековечения памяти жертв политических репрессий».
Поскольку вся история властвования большевиков над Россией есть непрекращавшаяся «политическая репрессия», теоретически оправдываемая коммунистами в тезисе диктатуры пролетариата и в принципах «Коммунистического манифеста», постольку практически все люди России могут рассматриваться как жертвы политической репрессии, если только они сами эти репрессии не направляли и не осуществляли. Не только погибшие в Красном терроре 1918-21 гг., но и умершие и страдавшие от голода и холода из-за отмены рынка и проведения продразверсток – тоже жертвы политических репрессий, ибо политика военного коммунизма была репрессивной сама по себе. Отъятие собственности у всего населения России в 1917-1918 гг. – безусловно, есть политическая репрессия. Насильственное принуждение к  безбожию – точно такая же репрессия, как и убийство священников или активных мирян. Политические репрессии не закончились с концом сталинского режима. Кровавое подавление восстаний в лагерях в 1953-56 гг., расстрел демонстрации в Новочеркасске в 1962 г., преследование за политические и религиозные убеждения до 1986-87 гг. – всё это политические репрессии. Академик А.Д.Сахаров не в меньшей степени жертва политических репрессий, чем академик Н.И.Вавилов, умерший в саратовской тюрьме в январе 1943 г. Но и сотни тысяч и миллионы простых людей, лишенных имущества своих предков, лишенных свободы на получение информации, на качественное образование, на свободное перемещение внутри страны и за рубежом – разве они не жертвы политических репрессий?
И если создание комиссии по противодействия историческим фальсификациям  - уступка коммунофильской части современного русского общества, то создание рабочей группы по увековечению памяти жертв политических репрессий – поклон в сторону тех русских людей, которые желают декоммунизации нашей общественной жизни.
Я полагаю, что постепенно, благодаря распространению объективного знания отечественной истории и личного опыта жизни в мире, успешно преодолевшем тоталитарное прошлое (Германия, Австрия, Италия, Испания, Япония) или никогда не подпадавшим под ярмо диктатуры в ХХ веке (Великобритания и доминионы, США, Швеция, Швейцария), увеличивается число людей, желающих декоммунизации России, стыдящихся ее коммуноидных проявлений и в практике нынешнего авторитарного клептократического режима, и в гражданском обиходе, и в сохраняющейся советской символике. В первую очередь речь идет о новом поколении, о тех, кто родился уже на исходе диктатуры или после ее краха. Они во многом свободны от выбора своих дедов и отцов, не определены им. В Западной Германии именно вхождение в активную общественную жизнь послевоенного поколения в середине 1960-х гг. сделало денацификацию внутренне необратимой. Дети нацистов отказались большей частью разделять выбор своих отцов. На это рассчитываем и мы, но за правильный выбор детей надо бороться отцам. Без Карла Ясперса и Теодора Адорно молодое поколение немцев вряд ли бы выбрало такой путь в 1960-е.
  Борьба за прошлое – это борьба за новое поколение и борьба за будущую Россию. От исхода этой борьбы зависит выбор наших детей. В какой России захотят они жить – в России, продолжающей репрессивный для своих граждан и враждебный внешнему миру Советский Союз, или в России, решительно осудившей коммунистический тоталитаризм, поставившей достоинство человека своим главным принципом и восстановившей органическую связь с собственной историей и со всем окружающим миром. 
Пока исход этой борьбы ещё далеко не ясен.

[1] См. Ю.С.Пивоваров. Советская посткоммунистическая Россия // Россия на рубеже веков. 1991-2011. М.: РОССПЭН, 2011.
[2] Л.Г. Андреев. Философия существования. Военные воспоминания. М.: Гелиос, 2005            
[3] Н.Н.Никулин. Воспоминания о войне. СПб: Издательство Гос.Эрмитажа, 2008.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments